оригинальная публикация: ru.wikisource.org

Компромисс и Жертва (1861)

8 минут | English Pусский | The Soviet Union

Коренное зло в Соединенных Штатах — невольничество. Главной опорой партии, стремящейся к уничтожению невольничества, служат штаты Новой Англии. [1] Эти штаты требуют протекционных пошлин. Очень может быть, что они в этом случае заблуждаются, что протекционные пошлины на самом деле не нужны для них, — но что же делать? Можно, если хотите, стараться вывести Новую Англию из ее заблуждения, но пока она держится его, надобно принимать и эту, может быть, неудовлетворительную, может быть, несколько даже вредную черту ее программы ради того, что существенная черта программы — враждебность невольничеству — справедлива, благотворна и своей важностью для государственной жизни в миллионы раз превосходит все остальные общественные вопросы. Кто чем грешит в практике, часто восстает против того же самого в теории, вроде г. Кокорева, [2] беспощадно изобличавшего откуп. Писатели, которые самой святой истиной, самыми неизбежнейшими логическими требованиями жертвуют пустейшему фактическому затруднению, преследуют правду, если она кажется неудобна, уже готовы воскликнуть с негодованием: «вы признаете гибельный и малодушный принцип, что следует иногда уступать заблуждению и ставить финансовый расчет выше научных требований». Точно так, иногда следует, — надобно только разбирать, какая общественная потребность какой теоретической жертвы требует: Превышается ли пожертвование выгодой для общества, то есть в результате и для самой науки, потому что общественный успех ведет и к научному успеху. Надобно иногда становиться товарищем человека, имеющего какое-нибудь ошибочное требование, если с тем вместе он имеет другое справедливое и несравненно важнейшее требование.

Безусловной, всесторонней истины не бывает ни в каком факте, ни в какой партии, ни в какой программе. [3] Старайтесь только выбирать, какой факт, какая программа заключает в себе наименее неправды и наиболее справедливости — и, выбрав, уже прилепляйтесь к ним всей душой; как в частной вашей жизни, если вы не бездушный человек, любите ж вы горячо некоторых людей, хотя в каждом из них наверное есть не совсем нравящиеся вам стороны. Какое вам дело до этих недостатков? Вы любите не за них, а за достоинства, и ради достоинств человека, имеющего множество недостатков, вы готовы бываете делать для него все, не жалеть и самой вашей жизни. Все хорошо до известной меры, например, хотя бы и готовность жертвовать собой для любимого человека: если вы броситесь в омут для исполнения каприза любимой женщины, это будет глупо и в сущности даже очень преступно, но другое дело, если вы пожертвуете собой, чтобы дать ей счастье или спасти ее жизнь. Так и в разборчивости насчет общественной справедливости и несправедливости известной программы тоже должна быть своя мера, — излишняя щепетильность тут смешна и даже бывает очень часто преступна, хотя до известной степени следует быть разборчивым. «Он не хочет свободной торговли, потому я не должен быть его партизаном, хотя без него ничего нельзя мне сделать против невольничества», — да ведь это все равно, что сказать: «он хочет от меня грошового пожертвования, потому не сделаюсь я компаньоном его, хотя товарищество с ним обогатит нас обоих». Нет, не так рассуждает человек умный и действительно желающий пользы; пусть он рассчитывает как можно строже, но если в общем своде окажется перевес пользы, он пойдет на все. Были люди, которые не смущались не только какими-нибудь пустяками, которые не жалели даже своей репутации, обрекали свое имя на позор в устах всех так называемых благородных людей, когда того требовала общая польза. «Да что же это за люди такие?» — спросите вы. А вот можно рассказать вам, что я вчера видел.

Живет молодая вдова, красавица, какой другой не видывали люди. Она страстно любила своего мужа, все мысли ее — печаль о нем. Нет в обществе ни одного человека, который не преклонялся бы перед ее непорочной чистотой. Эта женщина исчезает. Где она? А вот где: среди шумной толпы беспутных пьяниц и погибших женщин, она сидит подле какого-то господина, который, как видно, богаче и знатнее всех; она ласкается к нему и так успешно завлекает его в свои сети, что прежняя любовница этого господина уже брошена: она уже занимает место этой погибшей девушки. Хорошую репутацию составила себе скромная вдова! Она не может себя обманывать насчет того, как думают о ней не только честные люди, но и несчастные существа, презираемые всеми: прямо в глаза ей высказывается это в самых резких и к несчастью правдивых словах жалкой девушкой, карьеру которой перебила она: «меня довела до унижения судьба, я опозорена без моей воли», говорит эта девушка своей счастливой сопернице: — «а ты сама добровольно предпочла позор честной жизни; ты добровольно предалась разврату, — он приятен тебе; ты презреннее меня». Вот входит старик, знавший нашу вдову, когда она являлась для всех образцом безукоризненной чистоты, он видит ее в руках пьяного, грубого богача, которому она расточает свои нежности, — этот старик, который так уважал ее и слова которого всегда принимала она с благоговением, проклинает ее. — Что ж такое? Конечно, не легко переносить ей этот позор, но, действительно, она добровольно подверглась ему; она вперед знала, что запятнает свою честь, — и не пожалела запятнать ее…

 — Какою новостью вздумали вы занять нас! Вы рассказываете драму «Юдифь», в которой весь Петербург видел игру Ристори. [4]

 — Разумеется. Я хотел только заметить, что Юдифь поступила не дурно. Не очень часто встречаются обстоятельства, требующие таких же страшных пожертвований от человека, желающего быть полезным обществу; но постоянно через всю гражданскую жизнь каждого человека тянутся исторические комбинации, в которых обязан гражданин отказываться от известной доли своих стремлений для того, чтобы содействовать осуществлению других своих стремлений, более высоких и более важных для общества. Исторический путь — не тротуар Невского проспекта; он идет целиком через поля, то пыльные, то грязные, то через болота, то через дебри. Кто боится быть покрыт пылью и выпачкать сапоги, тот не принимайся за общественную деятельность. [5] Она — занятие благотворительное для людей, когда вы думаете действительно о пользе людей, но занятие не совсем опрятное.

Правда, впрочем, что нравственную чистоту можно понимать различно: иному, может быть, кажется, что, например, Юдифь не запятнала себя. А впрочем, мы отвлеклись от предмета. Мы хотели сказать, что в Соединенных Штатах можно, без вреда для своей гражданской и ученой репутации, быть защитником высокого тарифа, — и не только можно, но даже следует. Но чтобы иметь это право, надобно смотреть на тарифный вопрос не с теоретической стороны, а брать его в отношении к другим, более важным общественным вопросам. Расширьте сферу ваших соображений, и у вас по многим частным вопросам явятся обязанности, различные от тех, какие следовали бы из изолированного поставления тех же вопросов. Но Кэри поступает не так. Он отвергает свободную торговлю и проповедует протекционизм не по соображению обстоятельств, более важных, чем экономическая выгодность свободной торговли, — он выводит свое мнение из политико-экономических оснований, которые никак не могут быть примирены с протекционизмом. Это все равно, что вопрос о войне. Бывают обстоятельства, в которых сами Адам Смит и Рикардо стали бы требовать энергического ведения войны, — например, если бы иностранная армия хотела вторгнуться в Англию, но из этого вовсе еще не следует, что война сообразна с принципами политической экономии.

Мы нимало не претендуем на Кэри за то, что он считает высокий тариф надобностью для Соединенных Штатов; мы только видим слабость его логики в том, что надобность эту выводит он не из особенных обстоятельств, не имеющих ничего общего с политико-экономическою теорией, а из самой экономической теории. Но главную занимательность письмам Кэри дает забавная мономания его ставить тарифный вопрос средоточием всей общественной жизни, главным регулятором всех ее явлений; эту мономанию навели на него экономисты, перестроившие всю науку в таком духе, что вопросы о торговле стали главным предметом ее. Пусть они посмотрят на письма Кэри к президенту и полюбуются верным, хотя и обратным отражением своих воззрений: тарифный вопрос — источник всех «многоразличных недугов» Соединенных Штатов и лекарство против них — это восхитительно!


[1] Штаты Новой Англии — шесть промышленных районов в северо-восточной части США. 

[2] Кокорев В. А. (1817—1889) — купец, миллионер. Разбогател на казенных подрядах по постройке железных дорог. Сотрудничал в «Русском вестнике» по экономическим вопросам, причем выступал в своих статьях против откупной системы. Участвовал в торгах, обещая ликвидировать откупа в районах, которые ему достанутся по торгам. Приобретя право на откупа, Кокорев действительно ликвидировал в этих районах откупную систему, но использовал это для повышения акциза на вино, в результате чего заработал на этом миллионы. 

[3] Здесь и ниже Чернышевский формулирует принципы, в которых утверждается партийность истины, к какой бы сфере — научной, политической, литературной — она ни относилась. Понимание Чернышевским партийности во многом предвосхищает обоснованный В. И. Лениным принцип партийности — в философии, литературе, журналистике, политике и т. д. 

[4] «Юдифь» — трагедия Джаколотти, шла в Петербурге в начале 1860 г. (издана на русском языке в 1861 г.). Главную партию исполняла известная итальянская артистка А. Ристори (1822—1906). Сюжет трагедии варьировал библейскую легенду о том, как представительница древнееврейского города Бетулин Юдифь завлекла осаждавшего город ассирийского полководца Олоферна, убила его и тем самым спасла свой город и народ. 

[5] Эти высказывания Чернышевского были одним из любимых афоризмов В. И. Ленина. В статье «Социал-демократия и выборы в Думу» он писал: «Еще Чернышевский сказал: кто боится испачкать себе руки, пусть не берется за политическую деятельность» (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 14, с. 266). «Политическая деятельность, — писал В. И. Ленин в работе „Детская болезнь левизны в коммунизме“, — не тротуар Невского проспекта (чистый, широкий, ровный тротуар совершенно прямой главной улицы Петербурга), говаривал еще русский великий социалист домарксова периода Н. Г. Чернышевский. Русские революционеры, со времен Чернышевского, неисчислимыми жертвами заплатили за игнорирование или забвение этой истины» (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 41, с. 55).